Машинист (1956)

Он отдал семье тридцать лет тяжёлого труда, каждую копейку, каждый час. Глава дома привык решать за всех: как жить, что правильно, кого слушать. Жена и взрослые дети давно молчат, но в этом молчании зреет стена, которую он чувствует спиной, а не видит глазами. Чем сильнее он давит своим пониманием долга и порядка, тем быстрее дом перестаёт быть общим. Близкие отворачиваются, уходят в свои комнаты, в свои обиды. Он остаётся один за столом, который сам накрыл, с правилами, которые сам придумал, и с пустотой, которую сам же и создал. Грубость оказывается не силой, а единственным языком, который он знает. Он ещё пытается удержать, накричать, настоять. Но рука, привыкшая работать от зари до зари, хватает пустоту.