Люси нашла фотографию в сарае деда — выцветший снимок 1963 года с силуэтом, торчащим из воды озера Гринхоул. Пальцы в краске от школьного проекта по химии дрожали, когда она позвонила Марку: «Приезжай. Надень резиновые сапоги — воняет тиной у пирса». Он привез термос с чаем и старый фонарь, который мигал, как пойманная светлячком батарейка. «Ты уверена, что это не бревно?» — спросил он, ковыряя
Элиас, бывший кузнец с обожжёнными пальцами, вломился в трактир «Сломанный якорь», разбрызгивая лужи с порога. Лира, хозяйка заведения, вытерла руки в мокрый фартук, не отрывая взгляда от медной кружки, которую чистила ножом. «Ты знаешь, где он», — бросил Элиас, доставая смятый лист с рисунком змеи, обвившей якорь. Лира рассмеялась, кивнув на старика в углу, жующего селёдку с луком: «Спроси у
Марк Седов копался в сундуке на чердаке, куда десятилетиями складывали сломанные утюги и пожелтевшие газеты. Под слоем выцветших скатертей нащупал потрёпанный блокнот с инициалами отца — «А.С. 1953». Страницы пахли плесенью и махоркой. *«Если читаешь это, значит, я не вернулся с лесозаготовок. Деньги за бричку спрятаны под кирпичом в колодце…»* — строчки плясали перед глазами. Вечером, разливая
Артем, слесарь с завода «Красный луч», возвращался домой через дворы, обходя лужу у подъезда №4. В магазине «Рассвет» купил вчерашний батон — продавщица Галя, жуя семечки, бросила: «Сдачи нет, возьми жвачку». В подъезде его пятиэтажки пахло краской — коммунальщики замазали граффити у лифта. На третьем этаже он уперся взглядом в новую дверь: зеленая, с отколотым сучком на месте глазка. За ней
Одд Хортен, 67 лет, тридцать лет водил пассажирские поезда по маршруту Осло–Берген. В последний рабочий день он оставил ключи от локомотива в железном ящике депо, а вместо прощального тоста с коллегами — купил банку шпрот в киоске и съел их холодными, сидя на скамейке у платформы. В раздевалке нашел забытый кем-то коричневый шарф, свернул его в комок, сунул в карман. «Запасной тормозной шланг
Марта, 62 года, протирает стойку в кафе «Синий клевер», пока за окном туман оседает на треснувую плитку тротуара. В углу щелкает затвором Итан, 17 лет, в рваных кроссовках и с потрепанным «Зенитом», который он нашел на чердаке. «Опять солянку просишь?» — бросает Марта, вытирая руки о передник с пятном от свекольного борща. Итан кивает, доставая из кармана смятые купюры: «Скидка за позирование?»
Лена замечала, что Максим третий день подряд ковыряется в гараже за старым мясокомбинатом. Вчера он притащил домой ржавый клапан от паровоза, сегодня — коробку с обгоревшими бумагами. «Смотри, на чердаке у дяди Вити нашёл», — он трясёт перед ней ключами на шнурке от «Жигулей». Лена вытирает руки от машинного масла — только пришла со смены, где восемь часов шлифовала шестерни для комбайнов. «Опять
Васька нашел ржавый ключ под развалившейся качелей, когда копался в песке с палкой от мороженого. Маринка, доедая *Снежок* на скамейке с отколотой краской, фыркнула: «Тебе бы мусорку завести, а не двор называть». Дядя Коля из десятой квартиры, как всегда, возился с жигулями у гаража с надписью *Здесь был Витя*, рявкнул: «Не засыпь щебень обратно, умник!» Ключ не подошел к подвалу хрущевки, зато
Эйнар, деревенский кузнец с обожженными пальцами, нашел треснувший коготь дракона в бочке с ледяной форелью у причала. Его дочь Лив, пахнущая мятными компрессами из-за лихорадки, прошептала: *«Он зовет через сны. В Хельгаре, где лед синий, как вены»*. Сосед-оленевод, вытирая сажу со лба после пожара в стойле, бросил: *«Твоя сталь ломается, Эйнар? Или боишься, что правда — дракон не враг, а
Лера, пятнадцать лет, живет в пятиэтажке на окраине, где подъезды пахнут затхлой рыбой из мусоропровода. Отец-электрик, вечно пьяный, забыл выключить паяльник — оплавленная розетка дымится на кухне. На балконе, между банками с огурцами, она нашла мертвую бабочку с крыльями, испачканными в липком, как смола. «Это не краска», — прошептала соседка Марья Семеновна, вытирая руки о фартук с пятнами
Старая мельница на краю деревни скрипела от ветра, будто предупреждала. Егор, местный плотник, услышал топот за окном — не конский, а людской, сбивчивый. Марфа, его жена, бросила моток пряжи на лавку: «Опять эти с Волчьей горы шастают?» Он не ответил, прижав ладонь к запотевшему стеклу. Тени метались меж яблонь, чьи-то сапоги хрустели гравием у колодца. «Возьми топор», — прошептала Марфа, но он
Лука Бардо, мясник с рынка Риальто, нашел тело в узком канале за Сан-Поло. Рука мертвеца, обмотанная цепью с медальоном святого Марка, зацепилась за лодочный шест. В кармане мокрого плаща — клочок счета из стеклодувной мастерской на Мурано и обрывок фразы: *«...перед полнолунием»*. В тот же вечер Лука застал соседа, слепого Карло, за разговором с незнакомцем в синем *tabarro*. «Ты же знаешь, кто
