Ольга, врач-репродуктолог в клинике на улице Ломоносова, каждый день сталкивается с парами, которые не могут зачать ребенка. В её кабинете с выцветшими шторами и плакатами о фертильности появляется Алексей, владелец стройфирмы, в дорогом костюме, но с потрепанной папкой анализов. «Вы точно уверены, что ЭКО — единственный вариант?» — спрашивает он, перебирая кольцо с печаткой. Ольга, поправляя
Алексей Соболев, хирург из московской горбольницы №15, роняет пробирку с кровью, когда коллега Гена молча кладет перед ним снимки легких. "Лёха, тут все плохо", — бормочет Гена, проводя пальцем по затемнению на пленке. Алексей, не отрываясь от пятна ржавчины на батарее под окном, вдруг замечает, как пахнет перекисью — резко, как в день первой практики. Дома, разогревая в микроволновке
Лука, механик из Турина, коптил руки над разобранным двигателем Alfa Romeo 33/3 в гараже, пахшем машинным маслом и вчерашней лазаньей. «Если не найду прокладку до завтра, на тренировку опоздаем», — бросил он через плечо Марко, который рылся в ящике с гайками. Тем временем в Барселоне Карлос, пилот с обожжёнными солнцем руками, спорил с женой на кухне, заваленной счетами за запчасти: «Ты думаешь,
Эмир коптел бумаги в старом офисе возле Галатской башни, пахло сыростью и пылью. На столе — три телефона, пачка сигарет "Tekel" и распечатки счетов из швейцарского банка. Он звонил сообщнику Джавиду: *"Если таможня спросит про контейнеры, говоришь — экспорт хлопка. Никаких печатей, понял?"* Вечером в кафе "Каракои" он случайно наступил на ногу Лейле, которая листала
Марко, плотник с потрескавшимися пальцами от лака, каждое утро завтракает в баре возле вокзала Термини. Там он сталкивается с Адой, официанткой из Молдавии, которая прячет под фартуком потрёпанный блокнот со стихами. «Ты опять забыл сахар», — бросает она, вытирая пятно от капучино на стойке. По вечерам Марко чинит полки в квартире Этторе, пенсионера, коллекционирующего радиоприёмники 60-х. Тот
Джексон Грейс, бывший морпех с татуировкой якоря на предплечье, приезжает в Новый Орлеан после письма от старого напарника, Рикки Моралеса. В баре «Лабиринт» на Бурбон-стрит, где потолок заляпан желтым никотином, барменша Лина толкает ему коньяк в потрескавшейся рюмке: «Рикки? Он сгорел в своем трейлере под мостом. Говорил про какой-то клуб... “Тени”». В гараже Рикки Джексон находит фотографии
Яцек, плотник с верфи в Гданьске, заметил в трюме польского грузового судна ящики с маркировкой «СХ-12» — такие же, как в порту за месяц до взрыва в доке. Запах мазута смешивался с холодным ветром, когда он спросил у крановщика Збышека: «Опять везешь этот хлам в Росток?» Тот бросил окурок в воду: «Спроси у тех, кто в штатском возле проходной курят». Ночью в баре «Залив» Яцек передал американцу в
Марцин Бродский, водитель варшавского трамвая №23, каждое утро заворачивает в булочную на углу Солец и Томашской. Там берет рогалик с маком и термос с чаем, который жена Агнешка заваривает слишком крепко. Его маршрут проходит мимо полуразрушенной фабрики на Воли, где в дождь пахнет ржавым металлом. Однажды утром старик в помятом плаще, назвавшийся Юзефом, бросил в кабину свёрток: «Твой отец не
В центре — Николай, водитель трамвая из Киева. Утром, пока жена Галя разогревала остатки вчерашней картошки, он наливал в термос кофе с цикорием. «Опять забастовка у завода, — бросила она, не отрываясь от окна, где на подоконнике треснула чашка с синими цветами. — Сказали, если до пятницы не выплатят, рельсы перекроют». Николай молча кивнул, поправил кепку с выгоревшим логотипом «Киевпасстранса»
Лора, мать-одиночка с татуировкой дракона на запястье, переезжает с дочерью-подростком Эмили в полузаброшенный дом на окраине Брекенвилля. На второй день Эмили находит в подвале коробку с игрушечным медведем, чьи глаза светятся в темноте. «Мама, он шевелится, когда я не смотрю», — говорит она, тыкая в медведя карандашом. Лора списывает это на усталость от переезда, но ночью слышит скрежет из
Эмир впервые увидел Каракаю под вечерним дождём — грязь липла к ботинкам, пока он проверял разметку под фундамент плотины. На склоне холма, заросшего чахлыми оливами, стояла Айше с корзиной сушёного инжира. «Ваши машины распугали овец, — бросила она, не глядя. — Козлёнок Мурата провалился в трещину у ручья вчера». В её хижине, пропахшей дымом от печи, Эмир наткнулся на карту с отметками оползней
Радж ковырял ржавый болт на мопеде возле лавки *Chai Tapri*, когда Аарти, в потёртом сари цвета куркумы, поставила перед ним стакан с трещиной. «Дед говорит, если снова опоздаешь с арендой, вышвырнет твою кровать на улицу», — бросила она, пряча глаза под чёлкой. Он вытер ладонь о штаны, достал из кармана смятые рупии: «Скажи, что половина уже есть. Остальное — после разгрузки вагонов у вокзала
