Марія, 67 років, копалася у скрині з відколотими кутами на горищі свого будинку в селі Підлисся. Під зім’ятим рушником знайшла фотокартку батька в гімнастерці — він посміхався, обіймаючи кобилу. "Ти знову до старих папірців?" — почула знизу голос онука Дмитра, який приїхав з Києва, щоб переконати її продати хатину. Він стукав кавовою ложкою об край раковини, де від накипі позеленів
Лера, шестнадцать лет, втихаря записывает каверы на старый ноутбук за шкафом в хрущёвке. Отец, Николай Семёнович, находит папку с треками после того, как случайно задел провод — файлы удаляет, а клавиатуру разбивает кулаком. «Ты думаешь, это жизнь? — орёт он, пахнущий соляркой и махоркой. — Музыкой сыт не будешь! Собирай вещи, поедешь к тётке в Воронеж, в мед готовиться». Лера сбегает через окно,
Алиса, с розовыми прядями в волосах, разгружает поддоны с круассанами в кофейне на Крещатике. Её коллега Леся шутит про «ведьминские скидки» на эспрессо, пока та незаметно чинит сломанную кофемолку взмахом пальцев. На Оболони Марина роется в архиве университета Шевченко — её конспекты по казацким обрядам испещрены пометками «Тарас, проверь даты!» и зарисовками рун. София, затянутая в вышитый
Оксана, в растянутом свитере с катышками, мешает ложкой в кастрюле борща. Запах свеклы и лаврового листа смешивается с бензиновым шлейфом от куртки Игоря, который только что вернулся с маршрута. "В гараже опять КамАЗ ломался — полдня провозился", — бросает он, доставая из холодильника банку солёных огурцов. На подоконнике треснутый горшок с геранью, за окном — пятиэтажки спального
Катя, 12 лет, в потертой куртке с оторванной пуговицей, прячет под кроватью в интернате коробку из-под конфет. Там — стопка писем к ангелу на обрывках тетрадных листов: *«Мама пообещала вернуться перед Новым годом. Скажи ей, что я жду у фонтана возле Крещатика»*. В ночь на 31 декабря, прихватив мешок с сухарями и фотографией матери в синей рамке, пробирается через дыру в заборе. Мороз щиплет
Олег, водитель маршрутки из Броварей, получил от приятеля Игоря «разовый заказ» — перевезти три коробки с наклейкой «Стекло» со склада на Оболони в частный гараж возле рынка «Юность». В одной из коробок, за слоем пузырчатой пленки, он нашел пачки долларов, перетянутые резинками из аптеки. В кафе «Ветерок», потягивая холодный компот, Олег услышал, как Игорь по телефону бросил: «До вечера сольем, а
Оксана, 27 лет, разливает кофе в старой кружке с отколотой ручкой в киевском кафе "Вітер". Ее телефон на столе трещит от сообщений: "Ты рассказала матери про кредит?" — пишет Андрей, коллега-бариста. Она стирает уведомление, глядя на фото сестры-близняшки Леры, сделанное год назад у разрушенного завода в Днепре. Вечером, пряча банковские бумаги под матрас в коммуналке на
Орест, в рваной армейской куртке, шагает по грязной дороге к селу, где церковные купола сливаются с туманом. В шинке на краю оврага он сталкивается с Марьяной, которая разливает самогон по глиняным кружкам. «Твой батько полгода как сгорел в хате», — бросает она, вытирая руки о фартук, испачканный сажей. Запах жженой сосны от печи смешивается с вонью мокрой овчины. Василь, лесоруб с обожженными
Марьяна, студентка-историк из киевского общежития на Лукьяновке, нашла в архивах библиотеки имени Вернадского потрепанный дневник 1930-х годов с пометкой «Чернобыльские записи». На страницах — схемы странных приборов и упоминания «теней, что шепчут через стены». Через три дня в ее квартире на Оболони пропало электричество, а в углу ванной появилась влажная трещина, пахнущая медью. «Ты слышала?
Лидия, звукорежиссер из Варшавы, каждую ночь записывала подкасты в студии с треснувшим стеклом. Ее сосед Марьян, украинский хакер, однажды вставил в разговор: *«Твой эфир вчера поймал странный код — как будто кто-то передавал координаты через старую мелодию Шопена»*. Они нашли в архивах радио повторяющийся шум — скрип двери подвала в киевском общежитии, где десять лет назад исчезла ведущая Алина.
Настя, бармен из кофейни на Подоле, разливает латте с дрожащими руками. За ночь она пролистала сотни постов в соцсетях, пока не нашла аккаунт рыжеволосой девушки в тельняшке — та же форма бровей, шрам над губой. «Катя из Одессы. Продаю ракушки и старые открытки», — гласила подпись. Подруга Ира, заедая круассан, фыркнула: «Двойники? Бывает. Моя тётя в Харькове как две капли…» — «Но тут родинка на
Олег, водитель трамвая №5 в Днепре, каждое утро проезжал мимо полузаброшенного завода «Проммаш». В кабине пахло маслом и старыми газетами, а на сиденье валялась потрепанная тетрадь с маршрутами, где он иногда рисовал кривых птиц. В пятницу, когда дождь стучал по стеклу, к нему в салон села Марина — девушка в выцветшей куртке с коробкой книг из букинистического. «Вы же всегда тормозите резко перед